Русская литература первой половины XIX века

Баллада — сюжетное стихотворение с необычным, часто страшным происшествием, где действуют потусторонние силы. Жанр пришёл из западной поэзии, и Жуковский переводил немецкие и английские баллады десятками. «Светлана» — тот случай, когда перевод превратился в самостоятельное русское произведение. Первое, что надо заметить в приведённом начале, — этнографическая точность. Жуковский перечисляет настоящие святочные гадания: бросают за ворота башмачок (куда носком, оттуда жених), «снег пололи» (разгребали, ища примету), слушали под чужим окном, кормили счётным зерном кур, топили «ярый воск» и лили в воду. Ни одна западная баллада так не начиналась. Народный обряд, поставленный в начало, делает всё дальнейшее русским, и именно за это современники и полюбили «Светлану». Второе — интонация. «Улыбнись, моя краса, / На мою балладу; / В ней большие чудеса, / Очень мало складу». Автор обращается к живой девушке (баллада была свадебным подарком его племяннице) и сам посмеивается над жанром: чудес много, порядка мало. Страшное здесь не отменяется, но и не подчиняет себе читателя. Третье — устройство сюжета, и оно объясняет всю разницу между Жуковским и мрачной немецкой балладой. Светлана гадает ночью на суженого, едет с женихом сквозь метель, оказывается в избе, где в гробу лежит мертвец, — а потом просыпается. Всё страшное было сном. Финальная формула вынесена прямо в текст: «Здесь несчастье — лживый сон; / Счастье — пробужденье». Мир у Жуковского устроен милосердно, и вера героини вознаграждается — жених возвращается живым. Что отсюда брать в ответ. Черты баллады: сюжетность (есть история с завязкой и развязкой), таинственное и страшное (ночь, гадание, мертвец, ворон), фольклорная основа (обряд, приметы, песенный ритм — четырёхстопный хорей с короткими строками), авторское присутствие (обращение к читательнице), нравственный итог в конце.

Иван Андреевич Крылов написал больше двухсот басен, и школьная программа берёт из них восемь-девять. Разбирать каждую отдельно не нужно — достаточно понять устройство, оно у всех одно. Басня состоит из двух частей: сюжет (короткая сценка) и мораль (прямо сформулированный вывод). Мораль может стоять в начале, как в «Лебеде, Щуке и Раке», или в конце, как в «Вороне и Лисице»: «Уж сколько раз твердили миру, / Что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок, / И в сердце льстец всегда отыщет уголок» — здесь она вынесена вперёд, а в «Волке и Ягнёнке» прямо открывает текст: «У сильного всегда бессильный виноват». Главный приём басни — аллегория: за каждым животным закреплено одно свойство. Лиса — хитрость и лесть, Волк — грубая сила, Осёл — глупость, Свинья — неблагодарное невежество, Стрекоза — легкомыслие, Муравей — труд. Это не характеры: у героя басни нет внутреннего мира, он знак человеческого качества. Поэтому басню и можно применить к любому времени. Второй приём — речевая характеристика. Крылов даёт зверям говорить по-человечески и по-разному: Лисица у него сладко тянет («Голубушка, как хороша!»), Волк рявкает, Свинья бурчит. Именно из этой живой речи и вырос знаменитый крыловский язык: десятки его строк стали пословицами, и говорящий часто не знает, что цитирует басню. Третье, о чём спрашивают чаще всего, — связь морали и сюжета. Отвечая, нельзя пересказывать сценку: нужно показать, каким местом сюжет доказывает мораль. В «Вороне и Лисице» это момент, когда Ворона каркает: лесть побеждает не потому, что Лисица умна, а потому, что Вороне приятно слушать про себя хорошее. В «Свинье под Дубом» — реплика о том, что жёлуди ей нравятся, а корни она подрывает: невежество разрушает то, чем само кормится.

Комедию часто пересказывают как историю неудачной любви: Чацкий вернулся, а Софья любит Молчалина. Любовная линия есть, но экзамен спрашивает о другом — о втором конфликте, общественном, и приведённый монолог его и формулирует. Начинается монолог риторическим вопросом: «А судьи кто?». Чацкий не оправдывается перед фамусовским обществом — он отказывает ему в праве судить, и весь дальнейший текст доказывает этот отказ. Первый довод — устарелость. Сужденья «черпают из забытых газет / Времён Очаковских и покоренья Крыма», то есть из событий тридцатилетней давности. Дальше следует формула, в которой всё их мировоззрение: «Что старее, то хуже» — если говорят о новом, значит, ругают. Это не спор о взглядах, это отказ думать вообще. Второй довод — источник богатства: «Не эти ли, грабительством богаты?». Чацкий переводит разговор с манер на происхождение состояний, и это самое опасное место монолога: дальше в нём пойдёт речь о крепостных, выменянных на борзых собак. Третий, спрятанный довод — местоимения. Чацкий говорит «нам», «мы должны принять за образцы». Он говорит не от себя, а от имени поколения, и потому смешон в гостиной: там принято говорить о себе, а он выступает как на площади. Чем всё кончается, тоже надо помнить: общество не спорит с Чацким — оно объявляет его сумасшедшим. Слух пускает Софья, свет подхватывает, и клевета оказывается сильнее любого довода. В этом и состоит «горе от ума»: ум в фамусовской Москве не награда, а диагноз. И последнее, о чём спрашивают. Чацкий уезжает со словами «Карету мне, карету!» — то есть уходит, а не побеждает. Комедия не даёт герою торжества, и это признак того, что перед нами уже не классицизм с его обязательной победой добродетели. Гончаров позже написал о Чацком статью «Мильон терзаний», и её название стоит запомнить: критическую работу можно назвать в сочинении.

Четырнадцать строк «Онегина» — это онегинская строфа, придуманная Пушкиным специально для романа: четырёхстопный ямб, строгий порядок рифмовки, где первые четыре строки рифмуются перекрёстно, следующие четыре — парно, следующие четыре — кольцом, а завершает строфу двустишие. Такая форма позволяет внутри одной строфы развернуть мысль и тут же её повернуть — и Пушкин пользуется этим постоянно. Смотрите, как сделана ирония в приведённой строфе. Прямой насмешки нет ни в одном слове; всё держится на двусмысленности похвалы. «Мы все учились понемногу / Чему-нибудь и как-нибудь» — три неопределённых слова подряд («понемногу», «чему-нибудь», «как-нибудь»), и каждое отменяет содержание образования. Заметьте «мы»: автор не отделяет себя от героя и не читает нотаций. «Учёный малый, но педант» — оценка, вложенная в чужие уста: «по мненью многих (судей решительных и строгих)». Пушкин прячется за скобку, а скобка эта насмешлива: судьи решительны и строги, но именно они не отличают учёности от педантства. «Счастливый талант... коснуться до всего слегка» — слово «талант» стоит рядом с «слегка», и одно уничтожает другое. А дальше — самое точное: «С учёным видом знатока / Хранить молчанье в важном споре». Умение Онегина состоит в том, чтобы молчать так, будто знаешь. Ирония достигает предела: как достоинство подано отсутствие знаний. Отвечая на вопрос об иронии, важно назвать её механизм: похвала, из которой при внимательном чтении вырастает упрёк. И добавить, что ирония здесь не уничтожает героя — Пушкин пишет о человеке своего круга и своего времени, о поколении, к которому относит и себя.

Это лучший эпизод повести для развёрнутого ответа, потому что в нём спор двух правд, а не победа одной. Пугачёв рассказывает притчу о себе. Орёл выбирает короткую жизнь и живую кровь, ворон — долгую и падаль; герой, разумеется, орёл. Обратите внимание на ремарку Пушкина: «с каким-то диким вдохновением». Два слова, и в них весь Пугачёв — дикий (то есть стихийный, необузданный) и вдохновенный (то есть подлинно живущий тем, что говорит). Он не злодей из книжки, он человек, которому тесно. Ответ Гринёва разбирают обычно неверно, поэтому читайте внимательно. Сначала он говорит «Затейлива» — то есть признаёт красоту сказки, не отмахивается от неё. И только потом возражает, причём возражает изнутри той же метафоры: «жить убийством и разбоем значит, по мне, клевать мертвечину». Он не спорит о том, кто орёл, — он переворачивает картинку и показывает, что кровавый путь и есть падаль. Приём называется переосмыслением чужого образа, и он куда сильнее прямого осуждения. Почему они не могут договориться? Потому что у Пугачёва мера — свобода и размах, у Гринёва — долг и присяга. При этом уважение взаимно, и Пушкин делает его сюжетным: Пугачёв, помня заячий тулупчик, отпускает Гринёва живым и помогает выручить Машу. Опорные эпизоды повести, которые стоит помнить наизусть по названиям: буран в степи и первая встреча с вожатым; заячий тулупчик, подаренный Гринёвым; казнь коменданта Миронова и слова Василисы Егоровны; помилование Гринёва; калмыцкая сказка; поездка Маши к императрице в Царское Село. И эпиграф ко всей повести — пословица «Береги честь смолоду», которая и есть формула её идеи. Важная тонкость, которую ценят эксперты: повесть написана от первого лица, и рассказывает её Гринёв-старик о Гринёве-юноше. Отсюда двойной взгляд — снисходительная усмешка над собой прежним и твёрдость в главном.

«Песня про купца Калашникова» написана Лермонтовым в подражание народной исторической песне, и стилизация выдержана до мелочей: «мово» вместо «моего», уменьшительные «головушка», «детушки», постоянные повторы («не оставь... не оставь»), обращение «православный царь». Всё это признаки фольклорного стиха, и назвать их в ответе стоит обязательно. Теперь о характере. Калашников не лжёт: на прямой вопрос отвечает прямо — «Я убил его вольной волею», хотя понимает, что этим подписывает себе приговор. Соврать было легко: сказать, что вышло нечаянно, в бою. Он не соврал. Но и правду он говорит не всю: «А за что про что — не скажу тебе, / Скажу только богу единому». Причина — позор жены, Алёны Дмитриевны, которую оскорбил опричник. Назвать её вслух значило бы опозорить второй раз, теперь уже при царе и при всём народе. Герой выбирает смерть вместо огласки, и в этом его достоинство: он защищает не себя, а честь семьи. Третья часть ответа — просьба. Приговорённый просит не о помиловании, а о детях, вдове и братьях: «Не оставь лишь малых детушек...». Порядок перечисления не случаен: сначала самые беззащитные. Человек, которому осталось жить час, думает не о себе. Чем кончается поэма, помнить обязательно: царь казнит Калашникова, но обещанное исполняет — семью не оставляет. А безымянную могилу купца, по которой «пройдёт стар человек — перекрестится», народ помнит. Правда наказана властью и оправдана народной памятью — в этом вся мысль поэмы. И короткая связка с остальным Лермонтовым, которая пригодится в сочинении: «Мцыри» — о свободе, «Песня про купца Калашникова» — о чести, «Бородино» — о народе и памяти, лирика — об одиночестве. Четыре темы, и в каждой герой противостоит обстоятельствам в одиночку. Это и есть лермонтовский тип.