М. Горький: «Старуха Изергиль» и «На дне»

Начать разговор о Горьком проще всего с его подписи. 12 сентября 1892 года в тифлисской газете «Кавказ» вышел рассказ «Макар Чудра», подписанный именем, которого раньше не существовало, — М. Горький. За псевдонимом стоял двадцатичетырёхлетний Алексей Максимович Пешков, к тому моменту успевший поработать посудником на пароходе, учеником в иконописной мастерской, грузчиком, пекарем и сторожем и пешком обойти половину юга России. Это важно не как биографическая мелочь, а как ключ ко всему, что он написал. Русская литература XIX века — литература дворянская и разночинная: Толстой, Тургенев, Достоевский пишут о народе со стороны, глядя на него сверху или извне. Горький пришёл в литературу изнутри того мира, куда прежние писатели ездили как наблюдатели. Он не изучал ночлежку — он в ней ночевал. Отсюда и фамилия: «горький» — это оценка собственного опыта, вынесенная в подпись. Родился он 16 (28) марта 1868 года в Нижнем Новгороде. Отец умер, когда мальчику было четыре года, мать — когда одиннадцать; воспитывал его дед Каширин, красильщик, человек тяжёлого нрава. Систематического образования Горький не получил вовсе: два года приходского училища — вот и всё. Позднее он назовёт свою третью автобиографическую книгу с горькой иронией — «Мои университеты» (1923); до неё будут «Детство» (1913) и «В людях» (1916). К 1895 году, когда написана «Старуха Изергиль», Горький уже печатается в столичных журналах; к 1902-му, когда поставлено «На дне», он — самый читаемый русский писатель, чьи книги расходятся тиражами, каких не знал даже Толстой. Умрёт он 18 июня 1936 года, пережив и славу, и эмиграцию, и возвращение, и роль официального классика. Зачем это знать на экзамене. Задание 11 требует историко-культурного контекста. Фраза «Горький сам вышел из той среды, которую изобразил в „На дне“» — это не общие слова, а проверяемый факт, который превращает пересказ в анализ.

Горького принято называть основоположником социалистического реализма, и это делает загадкой его ранние вещи: «Макар Чудра», «Старуха Изергиль», «Песня о Соколе», «Песня о Буревестнике». В них нет ни быта, ни социального анализа — есть степь, море, костёр, легенда и герой, исключительный во всём. Объяснение простое и его нужно понимать, а не заучивать. К середине 1890-х русский реализм подошёл к своему пределу: он умел показывать, как среда ломает человека, и почти не умел показывать, как человек среде сопротивляется. Молодой Горький хотел говорить именно о сопротивлении — а для этого форма бытового очерка не годилась. И он взял форму, в которой сопротивление возможно по определению: романтическую легенду. Признаки романтизма в «Старухе Изергиль» видны сразу, и именно их спрашивают в заданиях 1–3. Исключительный герой (сын орла, вожак племени). Исключительные обстоятельства (первобытный лес, непроходимое болото). Пейзаж как отражение души: море, ветер, тени облаков, «молочный туман». Двоемирие: мир обыденный и мир легенды разделены, и рассказывает о втором человек из первого. Антитеза как главный композиционный приём: Ларра против Данко. Но реалист в Горьком никуда не делся, и это его отличие от романтиков начала века. У Жуковского или раннего Лермонтова романтический герой прекрасен и одинок, и автор ему сочувствует. У Горького оба крайних героя терпят поражение: гордец Ларра превращён в тень, самоотверженный Данко растоптан. Романтическая форма служит у него неромантическому выводу, и это именно то наблюдение, которое приносит баллы в сочинении.

Рассказ напечатан в 1895 году в «Самарской газете» и построен как обрамление: молодой рассказчик собирает виноград в Бессарабии, вечером остаётся у моря со старухой Изергиль, и она рассказывает ему три истории. Две из них — легенды, услышанные от других, третья — её собственная жизнь. На экзамене чаще всего спрашивают термин: рассказ в рассказе, или обрамление (композиционный приём, при котором одно повествование вставлено внутрь другого). Но важнее понять, зачем Горькому такое устройство. Посмотрите на порядок. Сначала — Ларра, человек, который взял от свободы всё и не дал людям ничего. Потом — жизнь Изергиль, то есть не легенда, а быль: женщина, которая любила многих, никого не сделала счастливым, но и никого не погубила намеренно. И только потом — Данко, человек, который отдал людям всё и не взял ничего. То есть крайности стоят по краям, а посередине — обычная человеческая жизнь, со страстью, изменами, побегом из плена, старостью. Такое расположение — не украшение: оно превращает две легенды из отвлечённых притч в два полюса, между которыми проходит настоящая жизнь. Изергиль рассказывает о Ларре и Данко не как о персонажах, а как о двух возможностях, которые были у неё самой. И ещё одна деталь, которую почти всегда пропускают: рассказчик не соглашается со старухой. Он слушает, замечает, что она похожа на тень, что голос её скрипит, — и в финале остаётся один у моря. Автор не подписывается ни под одной из версий; он показывает, как один человек рассказывает другому, и этого достаточно.

Первая легенда объясняет, откуда в степи взялась странная тень. Орёл унёс девушку; через двадцать лет вернулся её сын. Он красив, силён и уверен, что ему позволено всё, потому что отец его был птицей, а не человеком. Когда одна из девушек отказала ему, он убил её на глазах у всего племени — и не понял, за что его схватили. Дальше идёт сцена, ради которой легенда и написана: племя не может придумать казнь. Смерть была бы слишком легка, рабство — бессмысленно. Решение находит старейшина: «Есть наказание. Это страшное наказание; вы не выдумаете такого в тысячу лет!.. Наказание ему — в нём самом!» Ларру отпускают на свободу. Именно это и оказывается казнью: он получает ровно то, чего требовал, — полную независимость от людей, — и обнаруживает, что независимость без людей оборачивается пустотой. Он пытается умереть, но земля не принимает его; он пытается вернуться к людям, но они отходят. Он становится тенью, которая ходит по степи тысячи лет. Заканчивает Изергиль формулой, которую полезно помнить дословно: «Вот так был поражён человек за гордость!» Что здесь важно понять. Ларра наказан не за убийство — убийство только повод. Он наказан за то, что поставил себя вне людей, и приговор состоит в том, чтобы дать ему быть вне людей вечно. Горький выстраивает мысль, к которой вернётся и в «На дне», и позже: человек существует только в отношении к другим; вынутый из этого отношения, он перестаёт быть человеком, оставаясь живым. Ловушка формулировки. В заданиях часто спрашивают, за что наказан Ларра. Ответ «за убийство девушки» формально не ложен, но он показывает, что текст прочитан поверхностно: наказание придумано не за преступление, а за гордыню, и сам текст это проговаривает.

Среднюю часть школьники обычно пролистывают: в ней нет ни орла, ни горящего сердца — просто длинный рассказ старухи о своих мужчинах. Между тем именно она превращает рассказ в целое. Изергиль прожила жизнь, которую нельзя назвать ни гордой, ни самоотверженной. Она любила рыбака, гуцула, богатого турка, польского пана; ради любимого человека она рисковала жизнью — переползла через поле, чтобы вытащить его из плена, — и тут же ушла, когда чувство кончилось. Она никого не жалела, но и никого не превращала в средство. О себе она говорит без раскаяния и без хвастовства. И вот эта женщина, у которой за спиной нет ни подвига, ни преступления, формулирует главный вывод рассказа: «В жизни, знаешь ли ты, всегда есть место подвигам» Обратите внимание, кто именно это произносит. Не Данко, который подвиг совершил. Не автор. А старуха, подвига не совершившая, — и потому её слова звучат не как лозунг, а как сожаление. Горький вкладывает главную мысль в уста того, кто ей не соответствует, и это тонкий ход: мысль проверяется не тем, кто её говорит, а тем, сбылась ли она. Тело Изергиль описано почти жутко: сухая кожа, скрипучий голос, тень вместо человека. Рассказчик несколько раз сравнивает её с тенью — тем же словом, каким описан Ларра. Это рифма образов: старуха, прожившая жизнь ярко, но ни для кого, оказывается ближе к Ларре, чем к Данко. Заметить эту рифму — уже готовый абзац в сочинении.

Третья легенда начинается с безвыходности: племя вытеснено врагами в глухой лес, где ядовитые испарения болот убивают людей. Выбор простой — умереть в лесу или выйти в степь и стать рабами. Вперёд выходит Данко и ведёт людей через чащу. Дальше происходит то, что обычно забывают: люди не благодарны. Когда дорога становится непосильной, они начинают судить Данко и обвиняют его в том, что он завёл их в гибельное место. Горький специально не делает толпу злодейской — она просто устала и напугана. И вот на этот суд Данко отвечает: «Что сделаю я для людей?!» — сильнее грома крикнул Данко. И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал из неё своё сердце и высоко поднял его над головой. Сердце горит «ярче солнца», лес расступается, люди выбегают в степь — и Данко умирает. Последние строки легенды написаны так, чтобы у читателя не осталось иллюзий: «…а один осторожный человек заметил это и, боясь чего-то, наступил на гордое сердце ногой… И вот оно, рассыпавшись в искры, угасло…» Вот почему финал важнее самого подвига. Никто не заметил смерти героя. Никто не спросил, куда он делся. Осторожный человек — не злодей, у него даже нет имени и мотива: он просто боится чего-то и на всякий случай гасит то, что горит. От Данко остаются только голубые искры, которые вспыхивают в степи перед грозой, — и никто уже не знает, что это такое. Как это спрашивают. Формулировка «подвиг Данко остался невознаграждённым» — верная. Формулировка «люди оценили жертву героя» — неверная, хотя интуитивно кажется правильной. Горький не пишет гимн самопожертвованию; он ставит вопрос: стоит ли отдавать сердце людям, которые его растопчут — и оставляет вопрос открытым, потому что искры всё-таки горят до сих пор.

Пьеса написана в 1902 году и сначала называлась иначе; вариантов было несколько — «Без солнца», «Ночлежка», «На дне жизни». Окончательное краткое «На дне» предложил Вл.И. Немирович-Данченко, и это название оказалось точнее всех: «дно» здесь и место, и социальное положение, и состояние души. Ставил пьесу Московский Художественный театр; премьера прошла 18 (31) декабря 1902 года. Готовились к ней способом, которого до МХТ русский театр не знал. Станиславский описал это в книге «Моя жизнь в искусстве»: чтобы актёры поняли, кого они играют, труппу повели на Хитров рынок — московский квартал ночлежек, где ночевали тысячи людей без жилья и работы. Экскурсия кончилась почти скандалом: обитатели ночлежки заподозрили в гостях полицию. Но актёры увидели не «босяков вообще», а конкретных людей — грамотных, с прошлым, с книгами, с профессиями. Роли распределились так, что состав сам по себе вошёл в историю сцены: Луку играл И.М. Москвин, Сатина — К.С. Станиславский, Барона — В.И. Качалов, Настю — О.Л. Книппер-Чехова. Успех был оглушительный: зрители вызывали актёров десятки раз, а цензура вскоре ограничила постановки пьесы в провинции. Почему это стоит знать. Задание 11 и задание 5 ценят контекст. Фраза «спектакль готовили, изучая настоящие ночлежки Хитрова рынка» показывает, что пьеса — не фантазия о «дне», а его исследование. А заодно объясняет главную особенность текста: у Горького в ночлежке говорят умные люди, и это не литературная условность, а наблюдение.

Пьесу открывает ремарка, которую стоит помнить почти дословно, потому что из неё вырастает всё остальное: «Подвал, похожий на пещеру. Потолок — тяжёлые, каменные своды, закопчённые, с обвалившейся штукатуркой» Слово «пещера» здесь работает на полную. Люди живут не просто бедно — они живут так, как жили до цивилизации: в каменной норе, где нет ни своего угла, ни имени (Актёр даже фамилию свою забыл), ни будущего. При этом пещера расположена под землёй, а над ней — обычный город; вертикаль «верх — низ» задана сразу и держится до конца. В ночлежке Костылёвых живут: слесарь Клещ с умирающей женой Анной; вор Васька Пепел; спившийся Актёр; шулер Сатин; картузник Бубнов; Настя, читающая романы о роковой любви; Барон, бывший дворянин, ставший приживалом при Насте; торговка пельменями Квашня; Татарин и Кривой Зоб, работающие крючниками; полицейский Медведев. Хозяева — Костылёв и его жена Василиса, у которой роман с Пеплом и сестра Наташа, которую Василиса бьёт. Обратите внимание, как устроен этот список: почти у каждого есть прошлое, о котором он говорит. Сатин был телеграфистом и сел за убийство, защищая сестру. Барон был настоящим бароном и служил в казённой палате. Актёр играл на сцене и помнит, что «талант — это вера в себя». Бубнов держал красильную мастерскую. То есть дно — это не происхождение, а падение, и каждый персонаж — история о том, как именно он упал. Драматургически это даёт Горькому то, чего не даёт ни один другой материал: возможность поставить философский спор в максимально неподходящем месте. О смысле жизни рассуждают люди, у которых жизни, казалось бы, уже нет.

Лука приходит в ночлежку в первом действии и здоровается словами, после которых становится ясно, что человек он необычный: он обращается к обитателям дна так, будто перед ним равные. Дальше он делает всего одну вещь, но делает её систематически: каждому даёт надежду, подогнанную по мерке. Умирающей Анне он говорит, что после смерти будет покой и ничего больше не надо будет бояться. Актёру рассказывает о бесплатной лечебнице для алкоголиков в каком-то городе — «город-то забыл». Ваське Пеплу советует уехать с Наташей в Сибирь и начать заново. Насте — единственный из всех — говорит, что верит в её выдуманную любовь. Главная его формула звучит так: «Во что веришь, то и есть» Это не философия относительности истины — это рабочий инструмент. Лука исходит из того, что человеку на дне правда не поможет, потому что правда состоит в безнадёжности, а помочь может только цель, пусть и придуманная. Он не лжёт из выгоды и ничего для себя не просит. И он уходит. Уходит именно тогда, когда его утешения впервые сталкиваются с реальностью: Костылёв убит, Пепла берут, Наташа кричит, что они сговорились. Лука исчезает бесшумно, и Бубнов позже замечает это вслух. Уход — самая спорная точка образа: то ли трус, то ли человек, сделавший что мог. Откуда взялось имя. Лука — имя евангелиста, автора Евангелия, где больше всего милосердия и притч об утешении. Одновременно «лукавый» — слово с прямо противоположным значением. Горький, назвав старика так, заложил двойную оценку в само имя, и это не домысел: обе трактовки удерживаются текстом.

Третье и четвёртое действия — это проверка утешений событиями, и проверку не выдерживает ни одно. Анна умирает. Утешение сбылось буквально: покой наступил. Но Лука не обещал ей ничего в этой жизни, и разговор с ним оказался единственным за много лет, когда с ней говорили как с человеком. Васька Пепел в драке убивает Костылёва и попадает под суд; Наташа, услышав от Василисы обвинение в сговоре, исчезает из пьесы. Сибирь как новая жизнь не состоялась — состоялась Сибирь как каторга. Клещ продаёт инструмент, чтобы похоронить Анну. Инструмент был его единственным доказательством, что он «рабочий человек», а не ночлежник; продав его, он произносит слова, в которых нет ни капли утешения: «Работы нет… силы нет! Вот — правда! Пристанища, пристанища нету! Издыхать надо… вот она, правда!» Актёр вешается. Он единственный, кто поверил в лечебницу полностью и всерьёз: перестал пить, начал копить деньги на дорогу, вспомнил стихи. Когда Сатин между делом бросает, что никакой лечебницы нет и Лука всё выдумал, у Актёра не остаётся ничего — и он уходит на пустырь. Пьеса кончается двумя репликами. Барон вбегает с криком, что Актёр удавился. Сатин отвечает: «Эх… испортил песню… дур-рак!» Перед этим в ночлежке пели «Солнце всходит и заходит, а в тюрьме моей темно…» — песню каторжан. Финальная реплика поэтому двусмысленна до предела: то ли это цинизм, то ли единственный доступный этим людям способ сказать о смерти, не разрыдавшись. Горький обрывает пьесу здесь, не объясняя.

Знаменитый монолог звучит в четвёртом действии, после ухода Луки и незадолго до вести о смерти Актёра. Ключевые слова помнить надо точно: «Чело-век! Это — великолепно! Это звучит… гордо! Че-ло-век! Надо уважать человека!» и чуть раньше: «Ложь — религия рабов и хозяев… Правда — бог свободного человека!» Школьная традиция объявляет эти слова авторской позицией: Горький, мол, устами Сатина опровергает Луку. Такая трактовка удобна, но текст ей сопротивляется, и умение это заметить — ровно то, что в критериях сочинения называется «понимание неоднозначности смыслов». Во-первых, Сатин говорит это пьяным, за столом, в ночлежке, после дня, проведённого за картами. Во-вторых, он сам признаёт, что говорить его научил Лука: «Старик? Он — умница!.. Он — молодец!.. Он подействовал на меня, как кислота на старую и грязную монету». То есть монолог о правде свободного человека порождён утешителем, которому он якобы возражает. В-третьих, сразу после великих слов Сатин не делает ничего — ни для Актёра, ни для себя. Как это использовать в сочинении. Не выбирайте между «Горький за Луку» и «Горький за Сатина» — обе формулировки бедны. Сильный тезис звучит иначе: пьеса устроена так, что каждая из позиций проверяется событиями и ни одна не выдерживает проверки. Ложь Луки не спасла Актёра; правда Бубнова никого не подняла; гимн Сатина не помешал самоубийству, случившемуся через пять минут после него. Именно поэтому жанр — социально-философская драма: социальный материал (ночлежка, нищета, отсутствие работы) служит поводом для философского вопроса, который в пьесе не решается, а ставится.

Лука — редкий случай, когда спор о литературном герое идёт больше ста лет и не кончается. Позиции стоит знать с фамилиями: в сочинении ссылка на критика поднимает работу заметно. Сам Горький относился к Луке холодно. В статье «О пьесах» (1933) он причислил его к «утешителям» — людям, которые примиряют человека с невыносимым положением вместо того, чтобы его менять. Логика понятна: для Горького 1930-х утешение есть способ отговорить от борьбы. Театр возразил автору делом. Москвин сыграл Луку так, что зрители его полюбили, и никакие авторские разъяснения этого не отменили. Получилась ситуация, которую в литературоведении называют сопротивлением материала: герой оказался сложнее замысла. Советское литературоведение (наиболее известная работа — книга Ю. Юзовского «„На дне“ М. Горького. Идеи и образы», 1968) закрепило противопоставление «вредный утешитель Лука — правдивый Сатин». Эта схема удобна для урока и плохо работает на тексте: она вынуждена объяснять, почему единственный, кто действительно пожалел умирающую Анну, — «вредитель». Современная точка зрения обычно строится на том, что Лука не лжец. Он не обещает Актёру исцеления — он говорит, что лечебницы есть, и это правда: такие заведения существовали. Он не обещает Пеплу счастья — он говорит, что уехать можно. Его вина не во лжи, а в том, что он даёт надежду, не давая опоры, и уходит раньше, чем надежда столкнётся с жизнью. Как оформить это в работе. «Вопрос о Луке остаётся в литературоведении дискуссионным: сам Горький в статье „О пьесах“ называл его утешителем, чьё сострадание мешает борьбе, тогда как театральная традиция, идущая от И.М. Москвина, видит в нём единственного человека, отнёсшегося к обитателям ночлежки по-человечески». Один такой абзац — и ваша работа перестаёт быть пересказом.

«Старуха Изергиль» и «На дне» — начало сюжета, который в русской литературе XX века не кончается. Вопрос «нужна ли человеку утешительная ложь» Горький поставил в 1902 году; через двадцать лет Замятин в романе «Мы» спросит, не есть ли и счастье тоже форма утешительной лжи, а Булгаков в «Мастере и Маргарите» вернёт разговор к милосердию, которое «стучится в сердца». Спор Луки и Сатина отзовётся и в лагерной прозе: у Солженицына в «Одном дне Ивана Денисовича» человек держится не надеждой на освобождение, а работой и порядком в мелочах — то есть третьим ответом, которого у Горького нет. С другой стороны, от Данко тянется линия героя, приносящего себя в жертву: Павка Корчагин у Н. Островского, молодогвардейцы у Фадеева. Разница принципиальна и годится для сопоставления в задании 5: у Горького жертва не вознаграждена и почти не замечена, у советского романа 1930–1940-х она осмыслена и подхвачена. Связка с предыдущим материалом. Ночлежка Горького — прямой ответ на «маленького человека» русской классики. У Гоголя и Достоевского униженный человек вызывает жалость; у Горького он сам рассуждает о достоинстве, и сочувствие сменяется спором на равных.