Древнерусская литература и XVIII век

Между «Словом о полку Игореве» и «Недорослем» шестьсот лет, между «Недорослем» и сегодняшним днём — ещё двести сорок. Ученик справедливо спрашивает, зачем ему эти тексты, если экзамен всё равно даёт на выбор темы по Пушкину и Гоголю. Ответ практический. Во-первых, эти произведения есть в кодификаторе, а значит, могут прийти в задании 1 или 2 в виде фрагмента, и отказаться от него нельзя: выбор даётся между эпическим и лирическим текстом, а не между «нравится» и «не нравится». Во-вторых, именно на них проще всего показать литературное направление, за которое в сочинении дают балл по критерию опоры на теоретико-литературные понятия: «Недоросль» — образцовый классицизм, «Бедная Лиза» — образцовый сентиментализм, и спутать их невозможно. В-третьих — и это важнее всего — короткие тексты XVIII века легко цитировать наизусть. Для сочинения нужен цитатный запас, а «Имей сердце, имей душу», «Вот злонравия достойные плоды!», «и крестьянки любить умеют», «Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный» — фразы, которые держатся в памяти сами. Одна такая строка, поставленная в нужное место работы, стоит абзаца пересказа. Поэтому урок построен вокруг подлинных фрагментов. Каждый из них короткий, каждый можно выучить, и к каждому дан разбор: не «о чём это», а как это сделано и что об этом сказать на экзамене.

Первое, что надо знать о «Слове», и первое, о чём чаще всего спрашивают: это рассказ о неудачном походе. В 1185 году новгород-северский князь Игорь Святославич пошёл на половцев без согласия великого князя, был разбит и попал в плен. Летопись сообщила бы об этом в три строки. Неизвестный автор написал поэму — и написал её не для того, чтобы осудить Игоря или оправдать, а чтобы сказать: пока князья ходят в походы порознь, Русь будет терпеть поражения. Главная мысль «Слова» — призыв к единству, и она делает текст, написанный восемьсот лет назад, понятным без комментариев. Второе — как «Слово» связано с фольклором, потому что об этом спрашивают почти всегда. Смотрите на плач Ярославны. Сам жанр плача — народный, его причитали над погибшими. Обращение к силам природы («О ветер, ветрило!») — из заговора: так просили и укоряли стихию. Превращение в птицу («полечу кукушкою») — из сказки. Постоянные эпитеты — «шёлковый рукав», «кровавые раны», «могучее тело» — это приём устной поэзии, где определение прирастает к слову намертво. Уменьшительное «стрелочки» о смертельном оружии — тоже народное: так в песнях говорят о том, что страшно назвать прямо. Третье — природа как участник событий. Она в «Слове» не фон: солнце закрывается тьмой перед походом, предупреждая князя; звери и птицы отзываются на движение войска; ветер и река у Ярославны — собеседники, которых можно упрекнуть. Это древнее, дохристианское чувство мира, где человек и стихия связаны напрямую. Четвёртое — рефрен, повторяющаяся фраза: «О Русская земля! Уже ты за холмом!». Она звучит в тот момент, когда войско уходит слишком далеко от родной земли, и в ней сразу и тревога, и любовь. Такую строку стоит запомнить: она годится в сочинение о теме Родины в русской литературе. И пятое, о чём легко забыть: автор «Слова» неизвестен, а сама рукопись сгорела в московском пожаре 1812 года — до нас текст дошёл в копии и первом издании 1800 года. Спор о подлинности «Слова» идёт до сих пор; большинство исследователей, и прежде всего Д.С. Лихачёв, чей перевод приведён выше, считают памятник подлинным.

Этот коротенький диалог — самое известное место комедии, и на экзамене он появляется чаще прочих. Разберём, почему он смешной, потому что в ответе нужно объяснить именно механизм, а не пересказать шутку. Митрофан не знает грамматики — это понятно с первой реплики. Но Фонвизин делает шаг дальше: герой не молчит, он отвечает, и отвечает уверенно. Он берёт слово «прилагательное», слышит в нём знакомый корень «приложить» и строит из этого стройное рассуждение: навешенная дверь приложена — значит, прилагательная; ненавешенная стоит сама по себе — значит, существительная. Логика безупречна, основание нелепо. Приём называется буквальным пониманием термина, и он смешон тем, что показывает: у Митрофана есть ум, но нет знания, и ум этот работает вхолостую. Вторая деталь, которую редко замечают: «Вон у чулана шеста неделя дверь стоит ещё не навешена». Митрофан отвечает Правдину не отвлечённым примером, а подробностью собственного дома. Он знает про эту дверь всё — сколько недель она стоит. То есть единственная область, где он действительно наблюдателен, — это домашний быт; всё остальное для него не существует. Так через одну реплику показано, каким вырастет дворянин, который «не хочет учиться, а хочет жениться». Отсюда общее правило для комедий XVIII и XIX века: в драме характеристика героя спрятана в его речь. Простакова говорит «еоргафия» — и мы знаем о её образовании всё. Скотинин говорит о свиньях там, где речь о невесте, — и видно, чем заняты его мысли. Стародум говорит периодами, с параллельными конструкциями, — и слышно, что перед нами человек убеждений. Фамилии работают так же: Правдин, Стародум («старая дума», то есть верность петровским временам), Милон, Софья («мудрость») — против Простаковых, Скотинина, Вральмана, Цыфиркина и Кутейкина. Это говорящие фамилии, признак классицизма.

Финал комедии устроен как приговор, и важно понять, за что именно наказан герой, потому что очевидный ответ здесь неверен. Простакова лишается имения за жестокость к крепостным — это внешнее наказание, его объявляет Правдин. Но Фонвизин добавляет второе, настоящее: сын от неё отрекается. «Да отвяжись, матушка, как навязалась...» — пять слов, и в них вся расплата. Женщина, которая всю пьесу любила одного Митрофанушку, слышит от него грубость в тот миг, когда у неё больше ничего не осталось. Заметьте жестокую точность Фонвизина: Митрофан не злодействует, он просто не понимает, чего от него хотят. Мать учила его, что дворянину ничего не нужно уметь, что грубить холопам можно, что сильный прав; он выучил урок и применил его первым делом к ней. Приём называется злом, возвращённым к источнику, и именно поэтому реплика Стародума звучит не как мораль постороннего, а как вывод из увиденного: «Вот злонравия достойные плоды!». Три вещи, которые надо назвать в ответе о финале. Первое: комедия кончается прямо произнесённым нравственным выводом — признак классицизма. Автор не оставляет зрителю права истолковать иначе. Второе: наказание вырастает из вины, а не назначается извне. Простакова наказана тем, что сама воспитала. Третье: жалость. Толстая и злая Простакова в финале вызывает сочувствие — и это уже не совсем классицизм, где злодей должен быть только смешон. Пушкин недаром называл Фонвизина «сатиры смелый властелин»: под правильной схемой у него живой человек. Типичная ошибка в ответе: написать, что Простакова наказана «за плохое воспитание сына». Точнее сказать иначе: она наказана сыном, которого воспитала, — и в этой разнице всё.

Про эту повесть надо знать один исторический факт, и он объясняет всё остальное. После выхода «Бедной Лизы» пруд у Симонова монастыря в Москве стал местом паломничества: молодые люди приходили туда плакать, а на деревьях вырезали надписи в память о героине. Читатели поверили в вымышленную крестьянку как в живого человека, и до Карамзина такого в русской литературе не случалось. Почему поверили? Потому что Карамзин сделал три вещи, каждая из которых была новостью. Первое: он дал героине чувства, а не сословие. Фраза «ибо и крестьянки любить умеют!» сегодня выглядит наивной, а в 1792 году она была переворотом. До неё крестьянка в литературе могла быть смешной или жалкой, но не могла быть героиней любовной истории наравне с дворянкой. Обратите внимание на союз «и»: он предполагает спор с тем, кто думает иначе, — то есть со всем обществом. Второе: он вывел вперёд рассказчика с его слезами. Смотрите, как начинается фрагмент: «привлекает меня», «я люблю те предметы, которые трогают моё сердце и заставляют меня проливать слёзы нежной скорби». Повествователь не прячется, он демонстрирует свою чувствительность, и читателю предлагается чувствовать вместе с ним. Восклицание «Ах!» и многоточия — не слабость стиля, а его программа. Для сентиментализма способность растрогаться — это достоинство, мера человечности. Третье: он сделал пейзаж соучастником. Гроза над Москвой в ночь после свидания, туманное утро, пруд у стен монастыря — природа в повести всё время отзывается на то, что делается с героями. Приём получил название психологического параллелизма и остался в русской литературе навсегда. Сюжет напомнить коротко: бедная крестьянка Лиза продаёт в Москве ландыши, знакомится с дворянином Эрастом, влюбляется; Эраст сперва искренен, потом охладевает, проигрывается в карты и женится на богатой вдове; Лиза бросается в пруд. Важно не событие, а как оценивает его автор: Эраст не назван подлецом. Карамзин пишет, что тот был «добрый от природы, но слабый и ветреный», и до конца дней несчастен. Отсутствие злодея — тоже признак направления: виноваты не люди, а несовпадение чувства и обстоятельств.

Ода — торжественное стихотворение, прославляющее высокий предмет: государя, победу, науку, мироздание. Это главный жанр русского классицизма, и Ломоносов — главный его мастер. Первая строфа приведённого фрагмента — образец того, что называют высоким штилем. Слова взяты из церковнославянского языка: «лице», «мрачна ночь», «чёрна тень» (краткие формы вместо полных), «бездна». Порядок слов перевёрнут: не «день скрывает своё лицо», а «Лице своё скрывает день». Такая инверсия замедляет речь и делает её похожей на богослужебную. Сегодня это звучит архаично, но задача была ровно такая: разговор о вселенной не может вестись обыденным языком. Теперь смотрите на устройство строфы. Четыре строки описывают уход света: день скрылся, ночь покрыла, тень взошла, лучи склонились. И вдруг пятая строка переворачивает картину: «Открылась бездна звезд полна». Темнота оказалась не потерей, а условием зрения: пока светло, звёзд не видно. Шестая строка закрепляет открытие формулой, которую стоит запомнить целиком: «Звездам числа нет, бездне дна». Вторая строфа — четыре сравнения подряд, и все они об одном: песчинка в волнах, искра во льде, прах в вихре, перо в огне. Обратите внимание, что в каждой паре малое не просто мало — оно обречено: искра во льду гаснет, перо в огне сгорает. И только после четырёх сравнений появляется то, ради чего они нанизаны: «Так я, в сей бездне углублен, / Теряюсь, мысльми утомлен!». Приём называется градацией; человек назван в конце, и до последней строки читатель не знает, о чём речь. И главное, что надо сказать в ответе: Ломоносов не унижает человека. Он был академиком и писал о северном сиянии как учёный; чувство малости здесь соседствует с восторгом познания, и всё стихотворение — про то, что мысль человека способна дойти до края вселенной и там утомиться. Это и есть пафос эпохи Просвещения.

Эти восемь строк и эти восемь строк написаны одним человеком с разницей в двадцать один год, и они противоречат друг другу. В этом противоречии — самое интересное, что есть у Державина, и оно даёт отличный материал для сочинения о теме поэта и поэзии. В «Памятнике» поэт утверждает бессмертие через слово. Стихотворение это — вольное переложение оды Горация, и до Державина тот же сюжет по-русски перелагал Ломоносов, а после — Пушкин («Я памятник себе воздвиг нерукотворный»). Сравнивать эти три текста — классическое задание, и различие между ними всегда в одном: чем поэт заслужил бессмертие. У Державина основание названо прямо. Памятник «металлов твёрже» и «выше пирамид», его не сломит ни вихрь, ни гром, — то есть речь идёт о нерукотворности, о превосходстве слова над веществом. Дальше в стихотворении поэт перечисляет свои заслуги: что первым заговорил «забавным русским слогом» о добродетелях и что осмелился «истину царям с улыбкой говорить». Оба пункта — не о таланте, а о смелости и простоте: Державин ввёл в высокую поэзию быт, шутку и живое слово. Обратите внимание на слово «Так!» в начале второй строфы. Это восклицание-утверждение, поэт как будто сам себя убеждает и ставит точку; после него идёт разделение человека надвое — тленная часть и «часть меня большая», которая «по смерти станет жить». И вот через двадцать один год, за три дня до смерти, тот же человек пишет «Реку времён». Здесь бессмертия нет ни у кого. Время названо рекой, которая топит в «пропасти забвенья» «народы, царства и царей» — заметьте градацию от множества к вершине власти. А то единственное, что, казалось бы, спасает, — «звуки лиры и трубы», то есть поэзия и слава, — «вечности жерлом пожрётся». Слово «жерло» здесь страшное: это и пропасть, и пасть, и жерло вулкана. Стихотворение обрывается на середине: Державин не дописал его. Восемь строк остались наброском, и от этого впечатление только сильнее — река времён унесла и сам текст о реке времён. Что из этого можно сказать на экзамене: у русской поэзии есть два ответа на вопрос о бессмертии, и оба принадлежат одному поэту. Уверенность «Памятника» и горечь «Реки времён» не отменяют друг друга — они показывают, что вопрос остаётся открытым.

Есть у Державина и третий важный для экзамена текст — переложение 81-го псалма «Властителям и судиям». Начинается он так: «Восстал всевышний бог, да судит / Земных богов во сонме их; / Доколе, рек, доколь вам будет / Щадить неправедных и злых?». Посмотрите, как построено обвинение. Судьи и вельможи названы земными богами — и тут же поставлены перед Богом настоящим, который их судит. Одним словосочетанием Державин и возвышает власть, и лишает её неприкосновенности: если ты бог, то и отвечать будешь по-божески. Дальше идёт риторический вопрос с повтором: «Доколе, рек, доколь вам будет...» — старинное «доколе» означает «до каких пор». Повтор превращает вопрос в требование. А затем — перечень обязанностей, и он важен, потому что сформулирован как закон: «Ваш долг есть: сохранять законы, / На лица сильных не взирать, / Без помощи, без обороны / Сирот и вдов не оставлять». Три пункта, и все три о защите слабого от сильного. «На лица сильных не взирать» — то есть судить невзирая на чин; сироты и вдовы — те, за кого некому вступиться. Стихотворение вызвало гнев при дворе: Екатерина II увидела в нём якобинство. Державин оправдывался тем, что это всего лишь переложение псалма, — и формально был прав. Для ответа на экзамене отсюда следует важная мысль: ода в русской литературе с самого начала умела быть не только похвалой. Жанр, созданный для прославления государя, у Державина оборачивается против тех, кто властью злоупотребляет.