Эпизод драматического произведения: реплика, ремарка, комизм

Если в задании 1 или 2 вам достался фрагмент пьесы, первое, что надо сделать, — вспомнить, чего в нём нет. В драме нет повествователя. Некому сказать «Простакова была груба», «городничий испугался», «Хлестаков лгал не задумываясь». Автор убран из текста целиком; остаются реплики персонажей и короткие ремарки — указания в скобках, кто к кому обращается, что делает, с какой интонацией говорит. В драме нет описаний. Ни портрета, ни пейзажа, ни внутреннего монолога. Всё, что в прозе сообщается напрямую, здесь приходится выводить: из того, какие слова герой выбирает, что он замечает, чего боится, перед кем заискивает. В драме нет авторской оценки. Она есть, но выражена косвенно: через устройство сцены, через то, кому дано последнее слово, через говорящие фамилии, через то, что одна реплика опровергает другую. Значит, разбор фрагмента пьесы строится на трёх вещах, и других у вас нет. Первая — речь. Какие слова герой употребляет и откуда они: из книги, из канцелярии, из брани, из деревенского обихода. Речь в драме заменяет портрет. Вторая — поступок внутри реплики. Всякая фраза что-то делает: приказывает, оправдывается, хвастает, уходит от ответа, пугает. Спрашивайте не «что герой сказал», а «что он этим сделал». Третья — ремарка. Их мало, и потому каждая значима. Ремарка часто противоречит словам, и в этом противоречии прячется характер. И ещё одно, чего многие не знают: в драме важно, кому адресована реплика. Одна и та же фраза, сказанная слуге и сказанная ревизору, характеризует героя противоположным образом. Поэтому в ремарках вида «(Митрофану)», «(в сторону)» надо смотреть в первую очередь.

Комедия начинается именно с этого — и это не случайность. Фонвизин даёт Простаковой заговорить раньше, чем кто-либо успеет её описать, и четырёх строк хватает, чтобы понять о ней всё. Считайте бранные слова. «Мошенник», «вор», «скот», «воровская харя» — четыре оскорбления в адрес одного человека за несколько секунд. Причём заметьте: они нарастают. «Мошенник» — почти бытовое; «вор» — уже обвинение в преступлении; «скот» — отказ считать человеком; «воровская харя» — соединение обоих. Приём называется градацией, и здесь он показывает, что ярость героини не имеет тормозов. Смотрите, за что она бранится. Кафтан узок. Тришка — крепостной портной, которого никто не учил шить; чуть позже он так и скажет. Наказание готовится не за вину, а за то, что барыне не угодили, и это в комедии главное: власть Простаковой ни на чём не основана, кроме её воли. Обратите внимание на порядок команд. «Введи сюда мошенника Тришку» — она отдаёт приказ Еремеевне, няньке, которая ни при чём. «А ты, скот, подойди поближе» — она подзывает виноватого ближе, чтобы удобнее было ударить. Реплика действует, а не описывает. И ремарка: «(осматривая кафтан на Митрофане)». Простакова занята сыном — единственным человеком, которого любит. То есть вся сцена грубости разворачивается из материнской заботы, и Фонвизин ставит их рядом намеренно: любовь к Митрофанушке и жестокость к людям в этой женщине не противоречат друг другу, а растут из одного корня. Образец фразы для ответа: «Речь Простаковой состоит почти из одной брани, причём оскорбления идут по нарастающей: „мошенник“, „вор“, „скот“, „воровская харя“. При этом наказывают Тришку не за вину, а за неугождение, и ремарка „осматривая кафтан на Митрофане“ показывает, что вся сцена вырастает из заботы о сыне: грубость и материнская любовь в героине неразделимы».

Это кульминация комедии, и разбирать её надо по механизму, а не по содержанию. Первое и главное: Хлестаков не составляет плана обмана. Он не жулик; жулик знает, что врёт, и следит за правдоподобием. Хлестаков верит себе в момент говорения и потому неотразим. Формула, которую стоит запомнить: он лжёт не для выгоды, а от вдохновения. Второе: смотрите, как ложь растёт на глазах. «Всё это, что было под именем барона Брамбеуса... это всё я написал» — он присваивает известного литератора. «Один раз меня приняли даже за главнокомандующего» — чин уже военный и высший. Между этими фразами — целая лестница, и каждая следующая ступень выше предыдущей. Приём — градация, и держится она на восторге слушателей: чем больше верят, тем дальше заносит. Третье, самое смешное место: «Как взбежишь по лестнице к себе на четвёртый этаж — скажешь только кухарке: „На, Маврушка, шинель...“ Что ж я вру — я и позабыл, что живу в бельэтаже». Здесь правда проговаривается сама: четвёртый этаж и кухарка Маврушка — это настоящая жизнь мелкого чиновника, и Хлестаков нечаянно её называет. Спохватившись, он поправляется вслух — «что ж я вру» — и заменяет этаж на бельэтаж. Обратите внимание: он признаётся во лжи и тут же лжёт снова, не испытывая никакого неудобства. И слово, которое стоит употребить в ответе: «хлестаковщина». Это не просто вранье, а особый тип поведения: пустота, которая с лёгкостью принимает любую форму, какую ей подставят. Город ждал ревизора — Хлестаков стал ревизором, не приложив к этому никаких усилий. И ещё одна деталь, которую почти всегда упускают. В самом начале пьесы о Хлестакове говорит его слуга Осип: «Профинтил дорогой денежки, голубчик... а то ведь елистратишка простой!». Гоголь даёт правду о герое раньше, чем герой соврёт: зритель с самого начала знает цену Хлестакову. Приём драматургии называется опережающей характеристикой, и он превращает всю сцену вранья в чистую комедию: смеются не над обманутыми, а над тем, как охотно человек обманывается.

Финальный монолог городничего — место, ради которого написана вся пьеса, и оно устроено сложнее, чем кажется. Сначала обращение ко всему свету: «весь мир, всё христианство, все смотрите». Городничий требует зрителей своему позору — и тем самым уже наполовину обращается в зрительный зал. Потом брань в свой адрес: «Дурака ему, дурака, старому подлецу!», «Эх ты, толстоносый!». Ремарка «(Грозит самому себе кулаком.)» доводит это до жеста. Человек, который всю пьесу распекал подчинённых, теперь распекает сам себя — и точно теми же словами. Потом оценка Хлестакова: «Сосульку, тряпку принял за важного человека!». Два слова, и оба о чём-то бесформенном и ничтожном: сосулька тает, тряпка мнётся. Это самая точная характеристика Хлестакова во всей комедии, и её даёт не автор, а обманутый. Потом — то, что задевает городничего сильнее всего: «найдётся щелкопёр, бумагомарака, в комедию тебя вставит. Вот что обидно!». Герой боится не наказания и не разорения, а огласки и смеха. И здесь Гоголь делает ход, которого до него в русском театре не было: персонаж комедии жалуется на то, что его вставят в комедию, — а он в комедии уже находится. И последняя реплика: «Чему смеётесь? Над собою смеётесь!..». Формально она обращена к чиновникам на сцене. Но произносится она в тот момент, когда зал хохочет, — и потому неизбежно попадает в зрителя. Приём разрушения границы между сценой и залом превращает сатиру на уездный город в вопрос каждому сидящему. Именно поэтому ответ «городничий ругает своих подчинённых» будет неполным. В ответе надо сказать, что реплика адресована зрителю, и объяснить зачем: смех над чужой глупостью безопасен, а Гоголю нужен смех, после которого неловко. И добавьте сюда немую сцену — финал, где все застывают на полторы минуты, узнав о приезде настоящего ревизора. Гоголь останавливает действие и оставляет зрителя наедине с неподвижной картиной; ни одна реплика не сказала бы больше.

Эта коротенькая сцена — образец того, что в драме называют комизмом речи, и разбирать её удобно, потому что смешного в содержании нет вовсе: двое рассказывают, что видели в трактире молодого человека. Первое: перебивание. Бобчинский начинает, Добчинский вставляет, Бобчинский продолжает с того же места. Ни один не может договорить, и ни один не уступает. Гоголь даже фамилии им дал почти одинаковые — Бобчинский и Добчинский, — и оба Петры Ивановичи. Это парные персонажи: их нельзя различить, и в этом вся шутка. Второе: слова, которые ничего не значат. «В лице этакое рассуждение... физиономия... поступки, и здесь много, много всего». Попробуйте понять из этого, как выглядел Хлестаков. Невозможно: сказано много, сообщено ничего. Слово «этакое» повторяется, потому что подобрать настоящее слово рассказчик не в силах. Третье: жест вместо слова. Ремарка «(вертит рукою около лба)» — то место, где речь окончательно сдаётся. Герой показывает руками то, чего не умеет выразить, и зритель видит: за важным сообщением стоит пустота. Четвёртое: междометие как вывод. «„Э!“ — сказали мы с Петром Ивановичем». Целое открытие уместилось в одну букву. И именно из этого «Э!» вырастет вся комедия: город решит, что приезжий — ревизор. Отсюда важная для ответа мысль: Гоголь показывает, что слух рождается из ничего. Никаких оснований подозревать в Хлестакове ревизора у Бобчинского с Добчинским нет — есть только желание первыми сообщить новость. Комизм речи здесь работает не на украшение, а на сюжет: пустая болтовня запускает действие всей пьесы.